Нина Григорьева: "Отец, вернувшись с войны, приказал мне выйти замуж"

В нашей семье на полях Второй мировой войны воевало двое: отец Александр Семенов 1896 года рождения и старший брат Глеб 1922 года рождения. Их забрали на войну с разницей в один год – Глеба в 1942 году, а отца в 1943. Дома их остались ждать мама и четверо детей. Мне было 14 лет, братьям 11, 9 и 7 лет. Мама была после операции, поэтому всю тяжелую работу приходилось делать мне, как самой старшей. Отец вернулся с фронта в 1946 году без шинели: он с ранениями лежал в госпитале в Венгрии.

О начале войны мы узнали, будучи на выездных работах. В мае-июне 1941 года таптыковских девчат и ребят отправили в Нагаево укладывать дорогу. На бричках на лошадях возили гравий. Было весело, часто танцевали. Мне тогда было 14 лет. Ночевали (и лошади, и мы) в лесу: брички опрокинем, накосим свежей травы и спать. Но вдруг видим машины, трактора гонят в Уфу. Узнали - война. Мы пошли пешком из Нагаево, лошадь и бричку у нас забрали на войну. В деревне - проводы мужчин, они с собой ничего не брали, да брать было нечего. В бричку и на пересылку, а затем в разгонный – куда кого направят на войну. Отправляли в действующую армию в Минск, никто оттуда живым уже не вернулся. До войны пели, веселились. Первым вернулся с войны Павел Михайлов по прозвищу Касаткин, весь израненный, одежда изодрана, вся в лохмотьях, прожил недолго. Много погибло наших…

Мы жили с мамой, брат Алексей 29 г.р. работал после войны трактористом, брат Николай Александрович 1932 г.р. до армии работал комбайнером, плугарем (чистил плуг), самый младший брат Александр в послевоенные годы трудился в колхозе разнорабочим.

Огороды в годы войны на себе пахали – брали у единоличников плуги и сажали мелкий картофель (покрупнее шел на еду), зачастую - картофельные кожурки с глазками. Но картошка вырастала из нее хорошая, было ее, правда, мало, на зиму не хватало. Пахали свои огороды так: шесть баб в упряжке и одна женщина держит, направляет сабан. В поле работали маленькие трактора.

Сушили лебеду, а молоть возили далеко на мельницу, ехали мимо Осоргино, Королево, Мокроусово, там была мельница Стахеюшка. Туда ходили и пешком, и на санях везли. Однажды обратно идем, хотели погреться в Осоргино, зашли в один дом, а у них в избе холодище – хозяева топили соломой, нет, думаем, спасибо, лучше до дому дойдем. Часто мололи на чурбаке: лебеду, картофельные кожурки. Это два деревянных круга диаметром 40-50 см, на первый вбивали гвозди, второй чурбак насаживали сверху и крутили: с лоточка высыпалась измельченная трава. После войны пшеницу и рожь тоже стали молоть на чурбаке.

Мыла тогда не было, стирали золой, а в бане голову ополаскивали щёлоком (разводили золу в воде – получался щёлок). Золу меняли на соль. Огурцы выращивали на своих огородах, а лук не сажали, покупать его ездили в Иглино. В доме была русская печь и каленка – железная печка небольшая. На каленке мы, ребятишки, складывали на железный лист картошку, резанную на кружочки в ряд и пекли ее. Каждый смотрел за своим рядом, переворачивали кружочки. Чаще топили каленку – для нее надо меньше хвороста. Дрова в лесу не разрешали пилить, собирали хворост, сучья. Возили их на санках.

В школе я проучилась лишь 3 класса, 4-й не окончила. Помогала по дому. Сидела в школе за одной партой с Павловым Василием. Нашей учительницей была Клавдия Николаевна. Другие дети учились и жили в интернате в Жуково или в Осоргино.

В 1942 г. устроилась работать на почту. Работала там 18 лет. Почта была в Нижегородке, ходила туда пешком понизу, вдоль Демы, и поверху, по Старому-Чишминскому тракту. Нам давали муку кубанскую не для хлеба, а для лепешек. Делали из нее затируху – надо муку смешать с водой, заварить в чугуне и варить. В лепешки добавляли лебеду.

В Осоргино леса рядом не было, топили печку соломой. Даже вспоминать это не хочется, так тяжело... Занавесок на окнах не было - из газеты вырезали узор и вешали вместо занавесок. Во время войны и после нее мыла и соды не было, стирали и мылись только золой. Поэтому вшей, клопов, блох было очень много, от блох спасались полынью. Ребенок лежит в люльке весь в блохах, клопах. Бани были земляные, и то не у всех, не все могли плести плетень, а потом землей обсыпать. Подушек не было, бросишь фуфайку под голову и спишь.

Папа был человеком с большим жизненным опытом. Вернувшись с войны, мне говорит: «Выходи замуж». Я не хотела, но он настоял. Сейчас, задним умом, понимаю: он боялся, что я останусь в девках, ведь сколько мужиков в войну переубивало... В 1946 году, в возрасте 20 лет, вышла замуж. Утром замужней проснулась, а кушать в доме нечего... После комбайна собирали колосья и мололи их на чурбаке, чтобы хоть что-то сготовить. При первой возможности пошли на ближайший рынок. Шли целый день с толчка – там купили пуд муки с отрубями.

В 1948 году я родила дочь. В магазине тогда ни манки, ни крупы не было. Был лишь керосин. В 58 году родила сына, все брали с толчка, в деревне ничего не было. После войны всё сдавали: мясо 40 кг, яйца, молоко. В Иглино покупали лук и сдавали – засчитывали его за молоко. Было много штрафов. После войны в деревне был свинарник, птичник, коровник.

В 1942 году в Таптыково прибыли эвакуированные из Ленинграда, семей десять. Помню Ивана Михайловича, ходил с тросточкой, работал председателем сельсовета. В 1945 году они уехали, вернувшись домой по письменному вызову от родственников. Я работала в годы войны почтальонкой, меня, с письмами от их родных, они всегда уже ждали на улице. Работали эвакуированные наравне со всеми в колхозе, что заставят, то и делали. Трудно рассказывать, как жили раньше. Не могу вспоминать, страшно вспоминать…