Клеопатра по-башкирски: актриса Рушанна Бабич о возрасте, любви и власти

— Рушанна, помог ли вам личный, «взрослый» взгляд на мир найти новые краски для образа Клеопатры, и чувствуете ли вы ту самую уязвимость зрелой женщины, которая отличается от юношеского максимализма?

— Ильсур Казакбаев, конечно, провокатор, но в его шутке про то, что эта постановка про «Ромео и Джульетту». только «сорок плюс» — есть правда. И если в первом случае у Ромео и Джульетты– это история встречи и любви двух юных людей, для которых любовь– это главная ценность в жизни, и жизнь не имеет никакого смысла, если в ней нет любви, то Антоний и Клеопатра – это уже два взрослых человека, за плечами которых– прожитые годы, и опыт предыдущей любви, и, наверное, какое-то принижение ее важности, потому что они два политика. У них еще есть обязательства государственных деятелей, они должны заботиться о выживании не только себя, но и о благе и процветании своих государств. У них разные социальные маски, и сами они разные. Это люди, для которых любовь была инструментом достижения определенных целей: для триумвира Рима – это всегда достижение каких-то политических союзов, а для Клеопатры, возможно, средством манипуляции своими соперниками, и достижения своих целей, как правительницы Египта.

И вот сейчас, уже в зрелом возрасте, они сталкивается с огромной удивительной любовью и не знают как совладать со своими чувствами. Для них для обоих– открытие, что это чувство может настолько глубоко завладеть ими и начинать руководить всеми их поступками… А в итоге они приходят к такой же мысли, что главная ценность все-таки любовь. На протяжении спектакля и Антоний, и Клеопатра проходят путь понимания того, что, возможно, Ромео и Джульетта понимали с самого начала. Из-за своей неопытности. Конечно, в постановке очень много близких для меня тем. Например, тема возраста женщины. Двадцать лет — это крик «Посмотри на меня!». Сорок — это тихий шепот «Не уходи». Молодость играет любовь, как фейерверк: громко, ярко и предсказуемо до догорания. Зрелость играет любовь, как хирургию без наркоза: ты чувствуешь каждый надрез, но не можешь остановиться, потому что это единственное, что доказывает, что ты еще жива. Да, личный опыт — это роскошь, за которую платишь бессонницей и знанием, что красивые слова часто лгут, а неловкое молчание может быть правдой. Уязвимость Клеопатры — это трещина в беспощадном зеркале, в которое она смотрится каждый вечер, понимая, что завтра отражение может исчезнуть. Юный максимализм бросается на меч от неразделенной страсти. Моя Клеопатра примеряет смерть как последнее платье от кутюр — с осознанием, что это единственный выход, который она еще не отрепетировала. Вот эту осознанность собственного увядания, превращенную в главный козырь, я и принесла в образ. Это страшно. Но именно в этом страхе и рождается та самая «взрослая краска», которую молодые не умеют пока замешивать.

 — Помог ли башкирский язык передать гибкость и иносказательность Клеопатры, ее умение быть неуловимой в диалогах с Цезарем и Антонием?

— Шекспир настолько гениальный драматург, что я уверена: на каком бы языке ни звучали его пьесы со сцены, это всегда будет современно, это всегда будет близко для каждого зрителя, который приходит на спектакль, настолько там все вне времени и вне национальности. Темы, которые затрагивает драматург, настолько общечеловечны, что можно, мне кажется, даже смотреть постановку даже без наушников, без перевода текста. И на пластических каких-то вещах понимать, что происходит.

Башкирский язык — текучий, как воды Нила в половодье, и одновременно колючий, как степной ковыль, которым можно порезаться. В нем нет этой римской железобетонной конструкции «я приказываю — ты исполняешь». В нем есть бесконечные оттенки, недомолвки, намеки, которые повисают в воздухе, как дорогие духи. Когда моя Клеопатра на башкирском спорит с Цезарем, она не вступает в логический поединок — она танцует вокруг него. Она задает вопросы, на которые у рационального римлянина нет ответа, потому что они не из его учебника по тактике. Это чисто восточное, женское оружие: говорить абсолютную правду так, чтобы враг заподозрил ложь, и врать так сладко, что это становится религией Антония. Башкирский язык позволил мне сделать Клеопатру неуловимой даже в тот момент, когда она стоит на месте и молчит. Более того, это свободное владение поэтикой родного языка вдруг обнажило политическую остроту Шекспира с новой стороны. Я вдруг поняла: Рим — это всегда ультиматум, а Египет — это всегда загадка. И пока Рим будет требовать прямых ответов, Египет будет выигрывать, просто меняя тему разговора на любовь. И башкирский здесь стал моим секретным оружием, потому что на нем даже угроза звучит как колыбельная, а колыбельная — как смертный приговор.

 — Где для Клеопатры проходит та грань, за которой манипуляция сменяется разрушительной любовью?

— Это та секунда, когда сценарий, который ты написала сама, вдруг начинает писаться самостоятельно — твоей кровью и без твоего согласия. Клеопатра — гениальный драматург. Она режиссирует сцены, подбирает слова, выстраивает мизансцены, чтобы Антоний метался, Цезарь сомневался, а мир лежал у ее ног. И вот она в очередной раз разыгрывает гнев, ревность, отчаяние — это ее профессиональные инструменты. Но в какой-то момент она замечает, что ее рука, которая должна была театрально упасть на голову Тени, дрожит по-настоящему. Голос, который должен был изображать надрыв, вдруг срывается на тот самый, настоящий, хриплый плач. Она хотела напугать Антония слухами о его смерти, а в этот момент сама чувствует, как земля уходит из-под ног. Это и есть грань. Манипулятор боится потерять власть над. До этой грани Клеопатра — актриса, которая получает «Оскар» каждый вечер. За этой гранью — сорокалетняя женщина в пустой комнате, которой нечем дышать, потому что воздух ушел вместе с тем, кем она манипулировала минуту назад. И самое страшное, что она уже не может остановить спектакль. Потому что искренность в зрелом возрасте — это не счастливая случайность, а катастрофа, на которую ты подписалась добровольно.

 — Как сценическое движение и пластика помогают передать идею абсолютной власти, и какие детали рождают ощущение, что перед вами Великая Царица?

— Знаете, что сказала одна мудрая восточная женщина своей подруге на пятидесятилетие? «Дочка, не бойся цифр. В пятьдесят Бог наконец перестал проверять, правильно ли ты молишься. Теперь Он просто смотрит, как ты танцуешь». И я танцую! Кстати, хореографом нашей постановки выступила моя младшая сестра, Рената Крицкая. И прекрасная пластика постановки —это тема отдельного интервью.

Великая Царица начинается с того, от чего она отказывается. Любая другая женщина на сцене что-то делает: нервно ходит, активно жестикулирует, доказывает свою значимость. Клеопатра позволяет себе быть абсолютно расслабленной в тот момент, когда все вокруг должны замереть. Я нашла этот ключ: чем менее подвижна моя Клеопатра, тем больше власти она излучает. Ее чувства выдает плавная пластика рук, украшенных двумя массивными золотыми браслетами. Символы несметных богатств Египта становятся для Клеопатры тяжелыми оковами. Пластика рук тесно связана с финалом, когда ее Тень в свете прожектора создает тень плавно скользящей змеи. Царица не тянется за кубком — кубок возникает в нужной точке пространства, потому что сама Вселенная знает, что ей угодно пить. Взгляд у царицы всегда чуть сверху вниз, даже если партнер выше на голову — этот взгляд говорит: «Я позволяю тебе смотреть на меня». Походка — это не «она идет», это «земля под ней прогибается, потому что не выдерживает тяжести ее величия». И ключевая деталь: она никогда не торопится. Никогда. Даже когда за окном войска Цезаря. Быстрота — удел рабов и посыльных. Царица движется со скоростью восхода солнца, и это действует на зрителя гипнотически. А еще я использую одну пластическую хитрость: Клеопатра никогда не оборачивается на зов. Если ее окликнули, она сначала медленно досчитает до трех про себя, и только потом повернет голову. В этом секундном ожидании и рождается ощущение, что перед вами не капризная дама, а центр мироздания, который не обязан на вас реагировать. Это не актерский трюк, это биология власти.

 — Этот спектакль — ваш творческий бенефис к юбилею. Что в образе Клеопатры вы хотели сказать зрителям, подводя черту под более чем 50 сыгранными ролями?

—Подводить черту? Как то пессимистично. Я не подписываю себе некролог, поверьте. Скорее, я вдруг поняла, что все эти пятьдесят ролей — от Нины Заречной в чеховской «Чайке» до шекспировских королев — были долгим, мучительным и прекрасным разбегом перед прыжком в эту самую Клеопатру. Каждую роль я проживала, и каждая оставляла мне свой подарок: от одной — умение плакать без слез, от другой — царственную посадку головы, от третьей — знание того, как молчать так, чтобы зритель слышал твои мысли. И вот сейчас я собрала все эти подарки в один узел и вышла на сцену, чтобы сыграть женщину, которая старше всех актрис мира вместе взятых. Что я хочу сказать? Я хочу уверить тех, кто боится своего возраста: перестаньте! В двадцать пять я бы сыграла Клеопатру блестяще — технично, красиво, без единой ошибки и без единой живой клетки. Сейчас я играю ее живую, настоящую. Я не подвожу черту. Я открываю скобку. Ведь 40 + это не тихий закат. Вспомните цитату из фильма «Москва слезам не верит», ставшую девизом для многих женщин: «В сорок жизнь только начинается!» Любовь за 40 — это не сахарная вата юности. Это выдержанное вино, от которого сохнет язык, кружится голова,а какое же приятное у него послевкусие! Я сыграла царицу, чтобы напомнить каждой женщине в зале: вы — царица своего поражения, своей усталости и своей нежности. И это в сто раз красивее, чем любая победа юной и ничего еще не понимающей девочки. Башкирский язык, кстати, позволяет звучать этому посланию особенно остро: на нем даже горечь звучит как материнское благословение, а проклятие — как древнее заклинание любви. Мое время — не итог. Мое время — сейчас. Есть такая восточная мудрость: «В двадцать ты боишься, что о тебе не скажут. В тридцать — что скажут лишнее. В сорок — тебе уже все равно, что скажут. А в пятьдесят ты с удивлением обнаруживаешь, что говорили они все это время о ком-то другом. И ты наконец свободна!» Пятьдесят — это не финишная прямая. Это стартовая черта, с которой ты наконец бежишь не потому, что надо, а потому что сама хочешь. И поверьте — ветер в этом возрасте дует только в спину.

Беседовала Эмилия Завричко.
Фото Эвелины Завричко и НМТ.