Нурия Гильмуллина: язык жив, пока на нём спорят и шутят

— Доля учителей родных языков моложе 35 лет — около 10%, при почти 8,6 тысячи преподавателей. Надбавки, гранты и повышенные коэффициенты — это точечные меры или они способны изменить саму траекторию прихода молодёжи в профессию? Что, по вашему опыту, удерживает молодого педагога в школе сильнее, чем выплаты, и где заканчивается роль денег и начинается роль среды?

— Надбавки и различные меры государственной поддержки молодых специалистов, безусловно, играют свою роль — они служат своего рода якорем, который в первые, самые трудные годы работы удерживает молодого педагога в профессии. Однако, на мой взгляд, этого недостаточно. Деньги способны задержать человека на пороге, но не могут заставить его полюбить дом, в который он вошёл. Они лишь фундамент, на котором строится нечто большее.
Молодого преподавателя удерживает в школе иное — моральная и психологическая сторона профессии. Это любовь к детям, искреннее желание передавать им знания, интерес к их внутреннему миру и стремление понять, как формируется детская душа. Уже после первого года работы молодой специалист начинает разбираться в психологии детей — от младших классов до старшеклассников, и это погружение становится для него не просто профессиональным навыком, но частью собственного взросления.

Есть в этом и более тонкий, почти личный смысл. Педагог, у которого ещё нет своей семьи, получает уникальную возможность — он учится воспитывать, наблюдая, ошибаясь и находя подход к чужим детям. Этот опыт становится для него школой жизни, а школа — вторым домом. И когда наступает момент, чтобы воспитывать уже собственное чадо, он подходит к этому не с пустыми руками, а с сердцем, обогащённым годами общения с детьми.

Именно эта внутренняя среда — атмосфера доверия, живого интереса и человеческой связи — оказывается сильнее любых выплат. Деньги заканчиваются там, где начинается призвание. А призвание, подкреплённое поддержкой и пониманием, способно изменить саму траекторию прихода молодёжи в профессию — не через принуждение или расчёт, а через любовь и смысл.

 — Родные языки уже вошли в «Яндекс Переводчик», GigaChat и «СберБанк Онлайн», создан курс на «ЯКласс» с 265 темами. Но если язык живёт в сервисе, а не в живом общении подростков, — это сохранение или музеефикация? Как связать академическое преподавание с теми форматами, которыми молодёжь пользуется каждый день, чтобы язык не остался «языком урока»?

— Если язык живёт только в «Яндекс Переводчике» и голосовом помощнике — это музеефикация чистейшей воды. Это создание идеального цифрового чучела: оно выглядит как живое, умеет имитировать звуки, знает 265 тем по грамматике — но у него нет метаболизма. Сервисы перевода не создают новых носителей. Они создают удобный интерфейс для тех, кто уже хочет что-то сказать, но забыл слово. Для туриста или чиновника, которому нужно заполнить справку, — это спасение. Для подростка, который ищет способ пошутить, признаться в любви или поругаться с другом, — вещь абсолютно бесполезная.
Язык умирает не тогда, когда его перестают преподавать по учебникам. Он умирает тогда, когда на нём становится невозможно флиртовать, спорить о смысле жизни в три часа ночи, писать дурацкие комментарии под видео и чувствовать себя своим.
Чтобы родной язык не остался «языком урока», нам нужно совершить педагогическое преступление против академической чистоты. Нам нужно пустить детей туда, где им действительно интересно, — и легализовать их цифровой сленг.

 — Нурия Илдаровна, вы преподаёте русский язык и литературу в городской школе, где русский для большинства — родной, но класс остаётся многонациональным. Что в вашей практике оказалось важнее — академическая программа или умение разговаривать с детьми о том, что у каждого за спиной своя культура и свой язык? Был ли в вашей работе момент, когда вы поняли, что учитель-словесник в таком классе — это не только про правила и тексты? И что вам самой как молодому педагогу помогает (или мешает) работать с этим разнообразием? 

— Важнее — умение разговаривать. Программа — это всего лишь каркас, чертёж, по которому можно построить здание. Но если ребёнок не чувствует безопасности, если его культура, его язык, его семейная память остаются за порогом класса, то этот каркас так и простоит пустым — ничем не наполненный, никому не нужный. Знания в него можно вложить, а вот доверие — нет.
Я поняла это не сразу. И однажды пришло осознание: моя работа здесь — быть не диктором учебника, а переводчиком культур. Словесник в многонациональном классе учит детей видеть одну и ту же историю с разных сторон — и слышать в этом многоголосии не шум, а музыку. Пушкин, Гоголь, Толстой перестают быть только «программными авторами» и становятся собеседниками, к которым каждый приходит со своим багажом: с бабушкиными сказками, с песнями на другом языке, с именами, которые дома звучат иначе, чем в журнале.
Что помогает мне как молодому педагогу? Прежде всего — право детей на языковую экспертизу. Когда ученик поправляет меня, когда находит в тексте смысл, которого я не заметила, когда говорит: «А у нас дома это звучит вот так», — класс оживает. Это не потеря учительского авторитета, это его перерождение: из вертикали «я знаю — вы слушаете» рождается горизонталь общего поиска.
И ещё помогает честность. Я не делаю вид, что мой русский — единственно возможный и единственно правильный. Мой русский — нормативный, книжный, выученный по учебникам и выправленный годами. А их русский может быть другим: впитавшим звуки их семей, интонации их дворов, ритмы их языков. И когда я признаю это вслух, без снисхождения и без страха, — между нами возникает то самое пространство, в котором и становится возможным настоящий  разговор. 
Мешает, пожалуй, одно: привычка торопиться. Программа давит сроками, контрольными, планами. А живой разговор не терпит спешки — он требует времени, тишины, умения остановиться и услышать. Этому я учусь вместе с детьми. И, кажется, это и есть самое важное в моей профессии.