Народный артист РБ Александр Верхоземский: «Это было как сон»

— «Молодежка» писала о премьере «Тьмы египетской» режиссера-постановщика Елены Котихиной. Этот материал даже трудно назвать рецензией, скорее восторженным памфлетом. В спектакле Елены вы управляете одной куклой, главным героем, вдвоем с Василием Вольским, фактически являясь ее «внутренними голосами». Как вам удается достичь такого взаимопонимания, чтобы двигаться синхронно и передавать эмоции доктора без единой реплики?

— В театре кукол это обычное явление, когда одной куклой управляют не один, а двое, трое и даже больше — в зависимости от системы куклы. С партнером мы в начале долго притирались, как музыканты в ансамбле: учились чувствовать дыхание друг друга, микро-паузы, вес куклы на каждый миллиметр. Но когда все выстроили, к концу работы мы настолько слились, что я называл Василия Вольского своим близнецом. Мы уже не проговаривали движения — мы их проживали одновременно. Это тот самый момент, когда ты уже чувствуешь любое движение, любой посыл заранее, предугадываешь, что он хочет сделать, — мы стали единым целым. И кукла перестала быть механизмом, она стала живым существом, у которого два пульса, но одна душа.

— Причем вы не просто управляете большой куклой, но и озвучиваете ее внутренний мир. Ваш персонаж — умудренный опытом голос разума. Что в этой работе сложнее: физическое взаимодействие с куклой или психологическое наполнение образа молодого врача, борющегося с невежеством?

— Для актера театра кукол нет такой сложности, как выходить из кукольного образа и играть в драматическом живом плане. Мы с этим сталкиваемся постоянно, и переход для нас естественен. Сложность скорее в том, чтобы скоординировать все это в процессе репетиции. Потому что физика требует абсолютной точности — каждая складка ткани, каждый наклон головы, а психология требует глубины, боли, иронии Булгакова. И то, и другое важно, но они не конкурируют, они дополняют друг друга. Поэтому сказать, что что-то было сложнее, нельзя — для актера-кукольника это обычное явление, проблема просто в том, чтобы скоординировать все воедино в репетиционном процессе. А когда это удается — забываешь, где ты, а где — кукла. 

— «Тьма египетская» — спектакль для взрослых по Булгакову. Театр кукол часто ассоциируется с детством. Что, на ваш взгляд, делает куклу более мощным инструментом для серьезных взрослых тем, чем живого актера?

— Для меня раньше никогда не возникало такого вопроса — почему кукла более мощный инструмент, мне всегда казалось, что так и есть. А когда я начал объяснять это другим, понял, что кукла не подменяет, не изображает человека, а удивительным образом обнажает его суть. Кукла апеллирует напрямую к подсознанию человека — образами, метафорами и символами. Она не копирует реальность, она ее переосмысливает. Взрослый зритель, глядя на куклу, снимает защиту — он не судит ее как актера, он доверяет ей как сну. Как в нашем золотомасочном спектакле: среди живых людей единственная кукла выделяется: она иная, другая, и действует по-другому, и выглядит иначе. Это сразу делает ее ярким символом, который каждый читает по-своему, и это всегда очень сильно, потому что она не человек, а метафора человека. А аллюзия бьет точнее и глубже, чем прямая речь.

— В одном из интервью вы признавались, что полюбили этот театральный жанр еще в детстве. Если бы сейчас вы могли встретиться с тем мальчиком, который только начинал «оживлять» игрушки, что бы вы ему сказали, оглядываясь на этот фантастический путь длиной более 30 лет?

— Сказал бы: «Давай, действуй, продолжай». И еще: «Ничего не бойся — все твои странности, все эти разговоры с неодушевленными зверюшками — это не блажь, это твой дар». Мне кажется, я не сильно изменился с тех пор. Просто когда я в два года увидел иранские марионетки, у меня не было никаких сомнений, что я буду этим заниматься. Это был не выбор, а узнавание себя. Это захватило все мое сознание и продолжает занимать его до сих пор. И тот мальчик, наверное, обрадовался бы, что его мечта не разбилась о взрослую жизнь, а стала самой жизнью. Причем самой счастливой.

— Звание «народного артиста» — неожиданный поворот? Что вы почувствовали в этот момент, и изменилось ли для вас что-то в профессии после такого признания?

— Конечно, это было совершенно неожиданно, потому что мы только что вернулись с церемонии «Золотой маски», и все мысли и эмоции были еще там. Нужно было все радостное послевкусие церемонии переварить. Прилетаем в Уфу, стоим у багажной ленты, ждем чемодан — и тут выясняется, что мой чемодан не прилетел! Возвращаюсь домой налегке, мне звонят из театра и говорят, что завтра в одиннадцать нужно ехать в тур. Я думаю: «Боже мой, я только что прилетел из Омска, какой еще тур?» Оказывается, это не тур, а торжественный прием в Центральном управлении республики, там будут вручать грамоты. И тут я понимаю, что мой парадный костюм, туфли — все осталось в чемодане! В результате я получал это высокое звание в костюме из спектакля «В последний путь под рок-н-ролл». И знаете, это даже символично — получать «народного» в рабочей одежде, в которой ты выходишь на сцену каждый день. Совершенно неожиданно: ни о каком звании я не думал, не гадал. Когда объявили мою фамилию, я, по-моему, с открытым ртом шел к главе республики, а потом, когда Радий Хабиров пригласил меня к микрофону, совершенно растерялся и, повторяясь, лопотал: «Как неожиданно, как неожиданно, как неожиданно…»

А изменилось ли что-то внутри? Знаете, наверное, самое главное — это то, что я вдруг острее почувствовал, как много людей меня окружает: коллеги, зрители, режиссеры, все, кто верил и верит. Это звание — оно не про статус, оно про какое-то общее тепло, которое ты получаешь от людей. Я не стал другим артистом, я остался собой, но теперь с чувством глубокой благодарности. Благодарности театру, в котором служу столько лет, благодарности зрителям, которые приходят на наши спектакли, и, конечно, любимой семье. Это признание согревает, и каждый раз, выходя на сцену, я помню, что за спиной — не только моя жизнь, но и доверие многих людей. И это очень ответственно, но и очень радостно.

Фото Эмилии Завричко и из архива Александра Верхоземского.