-1 °С
Облачно
Все новости
Субъективно
4 Августа 2020, 15:09
Записки уфимского психиатра: "Когда "белочка" приходит к профессионалам"
Заслуженный врач РФ и РБ, психиатр Юрий Анохин - давний друг и внештатный автор "Молодежки". Мы продолжаем публикацию рассказов из новой, пока не изданной, книги Юрия Александровича. Вы любите выпить? И даже в длительных запоях не видите ничего зазорного? Рассказываете анекдоты про "белочку", как ласково называют в народе белую горячку, или, говоря профессиональным языком, делирий? А ведь такие люди подолгу лечатся в психиатрической больнице, и не всегда, кстати, подорванное алкоголем здоровье можно восстановить и вернуться к полноценной жизни... Сегодня у наших читателей есть редкая возможность заглянуть в острое психиатрическое отделение Республиканской психиатрической больницы, которую когда-то возглавлял Юрий Александрович. В такое отделение, наряду с буйными психбольными, зачастую попадают и пациенты с острыми алкогольными психозами.
Интересная вещь – профессиональный делирий у алкоголиков. Характер галлюцинаторных переживаний отражает профессию, а все равно – деградированная личность алкоголика придает им своеобразный, трагикомический окрас.
«Поздно вечером поступил Хисамов с выраженным абстинентным синдромом. Все назначения дежурного врача выполнили, но к утру все-таки развернулся делирий, – докладывает утром ночная медсестра на пересменке. Подумав, добавляет: - Только клиника странная, сразу бы посмотреть надо».
Плохо, что кем-то нужно заниматься до врачебного обхода, но, с другой стороны, медсестра опытная, алкогольных психозов видела достаточно. Стоит разобраться, что ее удивило. Пациентами, отбивающихся от «чертей» и гоняющих по палате «мышей и крыс», наш персонал не удивишь. Поэтому, отложив обсуждение с врачами проблем сегодняшней выписки поправившихся и распределение поступивших ночью и неописанных больных, все идем в наблюдательную палату, прихватив с собой и интернов.
На койке в середине палаты по-турецки сидит маленький худой мужичонка лет пятидесяти.
«Правильно положили, – отмечаю для себя, – подойти, если придется фиксировать, можно с двух сторон». Фиксировать для инъекций больных с белой горячкой дело непростое. Галлюцинации бывают настолько страшными, что иногда они, неизвестно за кого принимая санитаров и медсестер, вступают с ними в «последний и решительный бой».
Но в палате довольно тихо, большинство больных спит – еще раннее утро, до завтрака целый час. Несколько больных уже проснулись, но не встают, а с интересом наблюдают за сидящим на кровати мужичком. Дежурный санитар Жесткин и даже буфетчик Хайдар Алимович тоже в стане наблюдающих. Посмотреть есть на что.
Мужик, помытый в приемном покое и переодетый в белое белье, сидит на застеленной кровати, скрестив ноги по-турецки. Иногда что-то берет двумя пальцами, что-то со «взятым» делает, делает перед глазами, почему-то поплевывая себе на пальцы и вполголоса матерясь. Потом резко взмахивает рукой и застывает в одной позе, не шевелясь. Минутки через три он резко дергает правой рукой и «что-то» хватает левой. Если хватает, то это «что-то» вроде бы кладет рядом на койку и довольно улыбается. Иногда даже это «что-то» потряхивает, как бы прикидывая вес. Иногда же после взмаха правой он разражается матерной тирадой. «И давно он так работает?» – интересуюсь у Жесткина. «Третий час уже рыбачит», – докладывает тот.
Ну, конечно, идет рыбалка, и похоже, что на удочку. Понятно недоумение ночной медсестры – женщина никогда не была на рыбалке. «Он и спиннинг пару раз бросал, – добавляет буфетчик. - Но на блесну не берет, зараза. Вот он с червяками и мучается, соседа всего заплевал».
«Ладно, сосед уже неделю в кататоническом ступоре, лежит пластом, на него хоть плюй, хоть из шланга поливай – не обидится, – думаю про себя, - но больно активный делирант, до ночи не купируем, даст он нам прикурить». К ночи у этих больных состояние резко ухудшается. Подсаживаюсь к Хисамову на койку и интересуюсь – «Как клюет?» Хисамов, не поворачиваясь, шипит: «Тише говори, всю рыбу распугаешь». Перехожу на шепот: «Много наловил?» Хисамов, не отрывая взора от соседней койки, с которой, видимо идет хороший клев, левой рукой что-то берет с пустой кровати и трясет это перед моими глазами: «Видал мешок? Еще полчасика - и на бутылку хватит. А ты что, купить хочешь?»
«А что, я рыбку люблю, а тут – свежак. Только за деньгами схожу».
«Не, мужик, так не пойдет, ты тащи сразу бутылку», – торгуется Хисамов. Потом оживляется: «Слышь, ты вон у крайних домов кучу навоза видишь?» - тычет он в другой угол палаты. Я покладисто соглашаюсь: «Ну, вижу». «Может баба твоя за бутылкой сгоняет? – он уже обращается к стоящей у меня за спиной Татьяне Петровне. – А ты будь другом, дойди, копни там, у кучи, червяков. Обидно, червяк кончается, а сейчас самый клев. А бутылку зато вместе оприходуем».
Я опять покладисто соглашаюсь и вопросительно смотрю на Татьяну Петровну. Она тут же вступает в разговор: «Вам, мужикам, лишь бы водку глушить. Вот щас я вам таки и побежала в сельпо, ждать замучаетесь. Бери деньги или тащи свою мелочь домой». Хисамов возмущается: «Где ты мелочь видишь? Глаза протри», – и снова трясет воображаемым мешком с рыбой теперь уже перед Татьяной Петровной. Больные с делирием очень внушаемы, и Татьяна Петровна бессовестно спекулирует на этом. «Вот, вот, вот и вот», - тычет она пальцем в воображаемый мешок. Хисамов чешет в затылке: «Ну, а как ты хочешь без мелочи совсем? Это кошке пойдет. Кошка-то есть?»
«У нас собака», - гордо заявляет Татьяна Петровна. И, чисто по-женски, не останавливаясь на достигнутом, продолжает: «И вообще, тут бутылки много, самое большее – на чекушку». Интерны и вся дежурная смена, столпившиеся в дверях палаты, начинают тихонько хихикать.
«Ну, вы пока поторгуйтесь, а я пойду червей копну», - и, получив от Хисамова «ложку и банку», я ухожу делать назначения. Надо срочно ставить капельницу и лить транквилизаторы внутривенно.
Минут через десять в ординаторскую вплывает Татьяна Петровна с интернами.
«Ну, на чем сторговались?» – интересуюсь у нее. Судя по ее виду, Хисамову бутылка не светит. «Толерантность-то падает, третья стадия алкоголизма. Поэтому мы на бутылке портвейна остановились, ему хватит, а для нас выгода – портвейн дешевле. И вообще, я сейчас пойду, ему срочно смесь Попова дам выпить, тогда еще полбутылки нам с вами, Юрий Александрович, останется, рыбку запить».
«Ладно, бери интернов и идите готовьте смесь, поите его и внушай, что погода портится, клев прекращайте. Фиксировать надо больного, капать в вену будем», – дописываю в лист назначений – смесь Попова однократно 200,0 и переключаюсь на просмотр документов выписывающихся пациентов.
Через полчаса, по пути в посетительскую, прохожу мимо наблюдательной палаты. «Юрий Александрович, рыбак что-то хотел вам сказать по секрету», - с ухмылкой говорит Жесткин.
Хисамов лежит с довольной улыбкой, прификсированный к кровати. Рядом – подключенная капельница. «Слышь, хозяин, ну и сволочь у тебя баба. Дала выпить стакан, а остатки бутылки забрала, говорит, нам со своим мужиком к жареной рыбке пойдет. Смотри, чтоб не зажала». Я в восторге – вот она, мужская солидарность в алкогольном варианте. Хисамов продолжает уже с восхищением: «Крутая баба, как она – не дерется?» Видимо, у него есть какой-то печальный опыт по этой части.
Чтобы не разочаровывать, отвечаю: «Пока Бог миловал. Да и то, при ее габаритах драться будет, так и убить может».
«Да уж», - соглашается Хисамов и медленно закрывает глаза – то ли еще раз хочет представить габариты «крутой бабы», то ли реланиум начинает действовать. Еще через сутки он недоверчиво слушал рассказы очевидцев о своей «рыбалке». А, выписываясь через две недели, краснел перед Татьяной Петровной, которая пообещала ему: «Ну, Хисамов, еще раз выпьешь – опять делирий будет, привезут к нам, а я уж тебе припомню, как ты перед заведующим меня позорил». Больше с Хисамовым мы не сталкивались.
Юрий Анохин.
Новости партнеров