Консилиум экспертов: нож уфимской школьницы как символ провала

— Гузель Робертовна, случай вопиющий. Юная девочка берёт нож и нападает на сверстницу и ребёнка. Наверное, это не спонтанная вспышка, а итог долгого внутреннего процесса. Что происходит в психике подростка на каждом его этапе: от первой обиды до последнего шага? И где именно мы, взрослые, традиционно теряем этот путь из виду?

— Да, это страшная трагедия. Такой ужасный поступок, как напасть с ножом на двух девочек — это почти всегда не случайный взрыв. Это обычно долгий путь боли, где подросток проходит несколько скрытых от взрослых ступеней: от обид до решения напасть.

Надо понимать, что это не происходит спонтанно, а проходит через определенные этапы внутреннего процесса. Вначале это обида, когда ребенок сталкивается с болью, насмешками, издевательствами или отвержением. В этот момент он чувствует себя слабым и униженным. Ребенок начинает замыкаться в себе, так как боль не проходит и не находит выхода. А замыкаясь, ребенок перестает верить, что взрослые могут его защитить, особенно когда нет понимания со стороны родителей, значимых взрослых. Внутреннее «Я» как бы раскалывается. Появляется образ врага, на которого переносится вся злость за собственную беспомощность, за обиды.

Постепенно в мыслях рождается план мести. Очень часто в воображении насилие становится единственным способом вернуть контроль и стать «сильным». Постепенно граница между фантазией и реальным миром стирается. И тогда шаг к нападению воспринимается не как преступление, а как акт справедливого возмездия.

 Очень часто взрослые теряют этот путь из виду, упускают, заняты чем угодно, но не ребенком. Когда появляется тишина вместо бунта – это уже серьезный сигнал, хотя многие взрослые начинают радоваться: «мой стал послушным, тихим».

Обычно мы, взрослые, пугаемся агрессивных детей, но не замечаем тех, кто стал слишком тихим, замкнутым, «удобным» и отгороженным.

Родители часто говорят «это пустяки» или «пройдет», когда подросток пытается показать свою боль. Мы всегда проверяем оценки в дневнике, интересуемся, что поел, сыт ли, надел ли шапку, но не спрашиваем, что происходит в душе и с кем ему больно общаться.

Традиционно мы думаем, что раз нет криков, ребенок вроде «спокоен», то все в порядке, и пропускаем момент глубокого одиночества ребенка. 

— Светлана Александровна, исследования показывают, что большинству резонансных нападений предшествуют месяцы или годы школьной травли. То есть буллинг выступает детонатором агрессии. Если агрессор чаще всего — бывшая жертва, то не превращаемся ли мы в систему, которая растит преступников из тех, кого не смогла защитить?

— Вы сказали, что агрессор — часто бывшая жертва. Это жестокая правда, подтвержденная многолетней практикой. Механизм здесь не прямой («побили — пошел убивать»), а куда более сложный, психологический. Агрессором становится не «жертва вообще», а жертва, оставшаяся в одиночестве. Дальше происходит роковой сдвиг ролей.

Представьте себе подростка, который месяцами, а то и годами находится в условиях токсичного стресса. Травля — это не просто ссора, это систематическое разрушение личности. Когда ребенок ежедневно сталкивается с унижением, отвержением и насилием, его психика запускает защитный механизм, который я называю «эмоциональной анестезией». Чтобы выжить, мозг притупляет чувство боли и страха.

Но есть и второй процесс — накопление колоссального объема подавленной ярости. Ребенок не может ударить обидчика, потому что тот сильнее, или потому что боится наказания. Он загоняет агрессию внутрь. Эта энергия никуда не исчезает, она ждет своего часа. И когда наступает момент, часто по незначительному поводу, происходит взрыв. Причем из-за той самой «анестезии» порог чувствительности к чужой боли у подростка аномально снижен. Он уже не видит в оппоненте человека, он видит лишь символ своей многолетней беспомощности.

Обращаю ваше внимание, что хотя почти всем резонансным нападениям предшествует длительная травля, из этого не следует, что каждый, кого травили, однажды возьмётся за нож. Подавляющее большинство жертв буллинга никогда не совершат насилия — они всю жизнь носят в себе совсем другое: хроническую тревогу, заниженную самооценку, недоверие к людям, депрессию. Буллинг — детонатор не «преступности вообще», а глубокой внутренней поломки. Вопрос лишь в том, куда выплеснется накопленное напряжение — внутрь (самоповреждение, суицидальные мысли) или наружу.

И вот тут — главное. Когда ребёнок годами терпит унижение, а его крик о помощи остаётся без ответа, что делает наша система? Взрослые — учителя и родители — часто исповедуют принцип «сам виноват» или «сам разбирайся». Ребенка, который пытается жаловаться, не слышат или стыдят за «ябедничество». Тем самым мы даем ему единственный доступный урок: справедливости нет, есть только сила. Мы сами снимаем предохранители с его внутреннего тормоза. А когда происходит трагедия, мы удивляемся: «Он же был таким тихим». Он не был тихим — он "кричал", но мы делали вид, что это просто сквозняк. Пора признать: игнорируя буллинг, мы не просто не защищаем жертву сегодня, мы невольно калибруем агрессора завтрашнего дня. Ведь агрессия - не врождённая жестокость, не характер. Это выученная беспомощность, обернувшаяся отчаянием, это последняя ставка человека, который долго верил, что справедливость возможна, и перестал в неё верить. Нож в руке шестнадцатилетней — это финальная точка очень длинного пути, на котором взрослые раз за разом проходили мимо. Преступниками детей делает не травля сама по себе, а наша коллективная способность не замечать её до тех пор, пока не становится слишком поздно. Это не оправдание преступника, это жесткая диагностика нашей общей слепоты.

— Венера Тимиргалеевна, звучит парадоксально, но известно, что подростки, состоящие на профилактическом учёте, снова совершают преступления в разы чаще, чем те, кто туда не попадал. Получается, что сама постановка на учёт — не помощь, а клеймо, которое только усугубляет ситуацию? Почему наша «профилактика» работает как катализатор, а не как тормоз? 

— Почему наша «профилактика» работает как катализатор, а не как тормоз? Вы точно формулируете главную проблему современной системы профилактики: она построена на логике наказания и изоляции, а не на логике интеграции. Официальная профилактика в ее нынешнем виде часто калечит, а не лечит, превращаясь из помощи в карательный инструмент.

То, что вы описываете как «клеймо» — это классический пример стигматизации, которая в криминологии считается одним из самых мощных катализаторов рецидива.

На пубертат приходится кризис идентичности, подросток задается вопросом: кто я? И, если единственная заметная роль, которую общество ему предлагает, — «трудный», «на учёте», «проблемный», он может принять её как основу самоопределения, негативная роль легко становится главной.

Что мы наблюдаем, когда подросток получает ярлык «неблагополучного»? Что он претерпевает?

1. Разрушение социальных связей: Окружающие (соседи и сверстники) меняют свое отношение к нему, выталкивая его этим из здоровой среды. Школа вместо безопасной среды становится местом публичного унижения (вызовы к директору при всём классе, обсуждение личного дела).
2. Усиление стресса дома: Давление органов ПДН провоцирует скандалы в семье, лишая подростка последнего безопасного места.
3. Его социальная идентичность меняется. Окружающие (учителя, участковый, родители других детей) начинают смотреть на него через призму этого статуса. Ожидания от него снижаются: ему заранее приписывают склонность ко лжи, агрессии или воровству.
4. Когнитивная ловушка («я уже помечен»). Происходит закрепление роли: подросток принимает навязанный ярлык «преступника» и начинает ему соответствовать, у него исчезает страх перед новыми нарушениями.
5. Эффект «плохой компании»: На профилактических мероприятиях или в спецшколах подростки знакомятся со сверстниками с аналогичным или более тяжелым криминальным опытом. Он находит новые связи именно в той среде, от которой система пытается его уберечь.
6. Разрушение будущего: Легитимные пути самореализации (хороший колледж, спорт, первая работа) закрываются сами собой — многие структуры негласно избегают кандидатов с историей взаимодействия с полицией. Остаются нелегальные.

Этот эффект многократно усиливается, когда профилактический учёт часто сводится к заполнению бумаг, проверкам и контролю, а не к адресной помощи. Те, кто должен помогать (соцработники, инспекторы ПДН, школьные психологи), часто работают в режиме «тушения пожаров» при огромном количестве подопечных. На глубокую работу времени не остаётся, и профилактика превращается в контроль. Получается «надзор без заботы». Это создаёт видимость работы, но никак не меняет условия жизни подростка. 

— Последний вопрос мы решили задать всем трем экспертам. Когда случается трагедия, вину делят семья, школа, психологи, полиция. Но если каждый отвечает за свой узкий участок, то за общий результат не отвечает никто. Может быть, нам нужно не ужесточение контроля, а принципиально иная модель, где взрослые перестают перекладывать ответственность друг на друга, а начинают её делить — вместе и заранее?

Гузель Юсупова:

— Я считаю, что должно быть всё, как в команде: не «это не моя зона», а «давай вместе разберёмся». Ответственность — не чемодан, который все пинают, а плед, которым лучше укрыться всем сразу.

Светлана Гаршина:

— Вы затронули самую больную точку современной профилактики. Сейчас ответственность действительно фрагментирована. Школа говорит: «Это семейное воспитание». Семья отвечает: «Ребенок весь день в школе, это ваша компетенция». Психологи разводят руками: «У нас нет юридических рычагов, а у семьи нет мотивации». Полиция приходит тогда, когда уже поздно. Это идеальный порочный круг – «→ семья → школа → психологи → полиция →…», в котором стрелки перевода вины позволяют каждому участнику чувствовать себя чистым. В системной семейной терапии это называется «диффузией ответственности». Пока виноватых много, не виноват никто, а ребенок остается один на один со своей бедой.

Ужесточение контроля, о котором вы говорите, — это попытка управлять последствиями. Но вы правы, нам нужна не карающая вертикаль, а горизонтальная сеть. Нужна модель, где педагогический консилиум, психолог, социальный педагог и родители садятся за один стол не по факту ЧП, а превентивно. Но чтобы это работало, должна смениться парадигма мышления с «надзорной» на «партнерскую».

Что это значит на практике? Во-первых, отказ от поиска «крайнего». Пока учитель боится, что его накажут за то, что он сообщил о «нехорошем» климате в классе, он будет молчать. Нам нужна атмосфера, где сообщить о риске — это профессиональная доблесть, а не донос. Во-вторых, мы должны вернуть в школы и семьи понятие «разделенной ответственности». Родители не должны воспринимать вызов к психологу как обвинение. Это приглашение к совместному анализу: «Что происходит с нашим общим ребенком?».

Психолог в этой модели — не «человек с папкой тестов», который пишет заключения в никуда, а модератор и связующее звено. Его задача — переводить язык симптомов на язык действий для семьи и школы. Только тогда мы сможем перейти от тактики «тушения пожаров» к стратегии «ранней диагностики». Настоящая взрослая ответственность — не в том, чтобы найти виноватого после трагедии, а в том, чтобы не дать ей случиться. А для этого хватило бы простого: вовремя заметить и не отмахнуться. Взрослые должны научиться делить не вину, а тревогу. Потому что тревога, разделенная на троих, — это план спасения. Тревога, переданная одному школьнику, — это бомба с часовым механизмом. И мы уже видели, как она может сработать.

Венера Галимова:

— Почему ведомства перекладывают ответственность? Во-первых, ни для кого не секрет, что существует ведомственная разобщенность. Горизонтальные связи между ведомствами выстроены больше формальные: ведомства передают бумаги, но не выстраивают совместный план. В кризисной ситуации все видят проблему, но каждый считает, что «это не совсем моя зона». Это, зачастую, и приводит к тому, что ребенок с его бедой как бы «падает между двух стульев». Школа винит родителей, родители — интернет, полиция — школу. В итоге никто не берёт на себя роль координатора.

Во-вторых, каждое ведомство (КДН, ПДН, школа, соцзащита) работает по своей системе отчетности: школе важно, чтобы не было ЧП на ее территории, полиции важно количество закрытых протоколов и проверок. Показатели эффективности ведомств строятся на количестве выявленных нарушений и поставленных на учёт, а не на качестве последующей социализации. Ведомству достаточно зафиксировать случай, отчитаться о нём и закрыть дело по истечении срока, передав ответственность семье. На стыке «узких участков» подросток опять же оказывается брошенным. Какая модель нужна взамен?

Вместо ужесточения контроля эксперты предлагают переход к модели, которая строится не на ужесточении контроля, а на смене парадигмы: от «контролировать, чтобы наказать» к «сопровождать, чтобы удержать в социуме». Вот как может выглядеть такая совместная ответственность:

Ведомства договариваются «на берегу»: «Я (школа) отвечаю за то, чтобы он не оставался в коридорах на переменах. Вы (полиция) — за безопасный маршрут от школы до дома до 20:00. Мы (семья) — за предсказуемый ужин и режим сна. Социальная служба — за путёвку в лагерь этим летом». Это фиксируется простым соглашением без юридических санкций.

За подростком и его семьей закрепляется один социальный работник-координатор (или небольшая команда), который берёт на себя функцию проводника между ведомствами, координирует помощь, объединяет усилия школы, семьи, психологов и медиков, а не ищет виновных. Именно он, а не измотанная мать, будет добиваться записи к бесплатному психиатру, выбивать материальную помощь и следить, чтобы обещания не остались на бумаге.

Вместо изоляции подростка привлекают в позитивные сообщества (спорт, волонтерство, творчество), где он может реализовать свои способности и потребность в признании без криминала.

Оценка работы органов профилактики всех ведомств осуществляется не по количеству выписанных штрафов и отчетов, а по числу детей, успешно вышедших из кризиса. Главным показателем эффективности должна стать не статистика посаженных или взятых на учёт, а количество часов, которые подросток провёл в конструктивной занятости (спорт, творчество, подработка), и сохранение его базовых социальных связей.

Консилиум провела Эмилия Завричко.