Все новости
Акция памяти
21 Июня , 16:47

Дети войны: украденное счастье

Завтра Россия отмечает национальную трагическую дату - День памяти и скорби. 22 июня 1941 года началась самая кровопролитная и страшная война в истории нашей страны, явившаяся основной частью Второй мировой войны 1939-1945 годов. Потихоньку уходят ветераны. Но живы еще дети войны, которые пережили это страшное время лично. Сегодня мы начинаем публикацию рассказов этих людей.

1938 или 1939 год. Мы пока не голодали.
1938 или 1939 год. Мы пока не голодали.

Эльза Халитова (Шабанова), 86 лет, г. Уфа:

- Мне было пять лет, когда началась война. Но я отчетливо помню тот роковой день 22 июня. Мой папа был солистом Башкирского театра оперы и балета. Мы жили очень бедно. Впрочем, как почти все в то время. Наш деревянный двухэтажный дом на улице Новомостовой принадлежал Башдраме и Оперному театру. Там в комнатушках коммунальных квартир ютились актеры и служащие театров. Тарелка-громкоговоритель была только в комнате артистов Садыковых. И все дети дома вечерами, когда родители были на спектаклях, приходили к Свете и Алику Садыковым слушать радиопередачи. Позже мы постоянно слушали у Садыковых новости с фронта. И когда Левитан говорил о взятии нашими каких-то населенных пунктов или городов, мы начинали радостно  кричать: «Наши! Наши! Урраааа!»

В воскресенье утром, 22 июня, мы пошли с мамой за булочками на ул. Октябрьской революции. Тогда мало было продуктовых и других магазинов в Уфе, и путь до ларька был неблизким. Вдруг мы увидели бегущую по улице соседку, Байчикову Мусю. «Война! Тетя Поля, война началась!» - кричала она нам. Мы застыли как вкопанные, растерялись, а потом  сразу же побежали домой. Это был последний счастливый и безоблачный день моего детства.

Сразу же опустели полки магазинов. Через некоторое время ввели продуктовые карточки. И однажды мой старший брат Марат потерял (или у него украли) хлебные карточки на всю семью на целый месяц! Выживали с трудом. Мне постоянно хотелось есть. Я плакала по ночам от голода и иногда думала: «Зачем меня родили? Я так мучаюсь...» 

Мама около дома посадила небольшой огородик - картошку, огурцы, помидоры. Это нас здорово потом поддержало. Ведь кроме меня и Марата у нас был младший братишка Виталий. Еще родители посадили тогда три сортовые яблони, которые позже, в послевоенное и тоже голодное время, кормили весь наш двор.

Мама с 1941 года работала в госпитале, папа - в концертной бригаде от Башоперы. Они давали концерты бойцам на разных фронтах. Когда они поехали на Ленинградский фронт - от папы перестали приходить письма. Мама почернела, очень переживала, что сейчас придет похоронка. Она пошла к гадалке, и та на камушках погадала и твердо сказала: «Он жив! Ранен в правую конечность!» Рука? Нога? Неизвестно. И когда раненый в правый локтевой сустав папа вернулся домой - нашему счастью не было предела - живой! Вот и не верь после этого в мистику!

Правда, рука потеряла подвижность и папа уже не мог исполнять сольные партии в спектаклях. Позже он перешел петь в Филармонию. 

В школу тогда детей принимали с восьми лет. И я пошла в третью школу в 1944 году. Голод терзал мой растущий организм постоянно. Тем более некоторые одноклассники приносили на завтраки бутерброды с колбасой, а моя соседка по парте - конфеты и даже бутерброды с икрой. Но я была очень гордая и никогда ничего ни у кого не просила. Мне очень было жалко мою любимую учительницу, эвакуированную к нам из Москвы или Ленинграда. Она была такая худенькая, прямо прозрачная. Однажды папа привез из командировки кусковой сахар. С концертной бригадой расплатились продуктами. Это была огромная радость! Я подошла к маме и рассказала про учительницу. И она завернула мне в бумагу несколько кусков сахара. Я на перемене подошла к ней с угощением, и она чуть не заплакала, а один кусочек съела прямо при мне. После войны, рассказывали, она умерла от дистрофии в поезде по дороге домой. 

Папа ездил петь не только на фронт, выступали они и перед тружениками тыла. И однажды он взял меня с собой в район. Поселили нас у колхозников. Помню, как они варили крапиву в большом котле. А потом отбеливали суп молоком. Мне суп из крапивы безумно понравился и запомнился.

Игрушек у меня почти не было. Кукла, сшитая мамой из тряпок, была главной подружкой. Однажды меня пригласила с собой погулять дочка знаменитого комдива Шагита Худайбердина. Тамара была балериной, и они с мамой, вдовой легендарного революционера и писателя, жили от нас неподалеку и дружили с родителями. За Тамарой настойчиво ухаживал поклонник из райкома, и она на свидание для страховки решила взять малышку-соседку. Чтобы всегда был повод ретироваться. Мама нарядила меня в выходное платье, повязала бант. В парке Тамара купила мне мороженое, но все волшебные чудеса этого дня на этом не закончились. На память о той прогулке Тамара подарила мне маленькую стеклянную брошечку-медвежонка. Я аж зажмурилась и задохнулась от счастья: «Это мне???!» У меня появилось собственное бесценное сокровище! Я с медвежонком, сверкавшим, как бриллиант,  засыпала, сжимая его в кулачке, просыпаясь - любовалась: «Эх, как все-таки мне повезло! Вот оно, счастье!»

Эльза Халитова, пятидесятые годы.
Эльза Халитова, пятидесятые годы.

Я тогда не задумывалась, что огромное счастье безоблачного детства у нас всех украла война. Я и сейчас плачу, когда вижу по телевизору детей Донбасса. Они прячутся от бомбежек или шагают в колоннах гуманитарных коридоров своими крошечными ножками...  Горько и страшно. 

Есть замечательные стихи Людмилы Голодяевской, точно и емко отразившие весь ужас двух вдруг встретившихся в одной связке полярных слов «дети» и «война»:

Дети войны –
И веет холодом,
Дети войны –
И пахнет голодом…

Дети войны –
И дыбом волосы,
На челках детских –
Седые полосы!

Земля омыта
Слезами детскими,
Детьми советскими
И не советскими!

Какая разница,
Где был под немцами:
В Дахау, Лидице
Или в Освенциме?

Их кровь алеет
На плацах маками,
Трава поникла–
Где дети плакали!

Дети войны –
И боль отчаянна!
И, сколько надо им
Минут молчания!

Дети и война никогда не должны пересекаться. Я это очень хорошо помню и знаю.

Раиса Калимулловна Муратова, 85 лет, г. Уфа:

- Мой папа до войны был директором маслозавода в Туймазах. В 1937 году на него поступил донос, что он троцкист. Как мы потом узнали, кляузу аж на имя самого Сталина настрочил наш дальний родственник - завистливый, никчемный и пьющий человек. 

Отца тут же арестовали и судили. Тогда машина НКВД работала быстро. Ему дали 10 лет. Мне на момент ареста отца было всего два месяца, а моему брату два года.  Мы автоматически стали семьей врага народа. Маму постоянно таскали на допросы, и она оставляла нас дома одних. Соседи маме потом рассказывали, что мы целый день дома вместе плакали. Ну какая из двухлетнего братика нянька? Соседи помогать боялись, да и клеймо врагов народа на нас стояло незримое. Потом приехала ее мама из Буздяка и забрала нас всех к себе. У бабушки жить стало немного получше. Там было много родственников, все, чем могли, помогали. У бабушки были корова, овцы, свой огород. Призрак голодной смерти отступил.

Когда мне было четыре года, мама выхлопотала свидание с отцом. Она взяла на него с собой мое платьишко. Он зарылся в него лицом и вдыхал-вдыхал детский аромат дочки, которую так больше и не увидел...

Младшая сестра мамы была женой офицера, и они помогли переехать нам в Уфу. Чтобы мы с братом учились в уфимской школе. Тетя Зоя помогла устроиться маме на работу бухгалтером. Тогда, правда, это была одна из самых низкооплачиваемых профессий. Но лучше, чем ничего. Особенно для жены осужденного-«троцкиста». 

Отец, отсидев шесть лет в колонии, стал писать письма Сталину, что его оболгали и он ни в чем не виноват. Просил отправить его на фронт. Его просьбу удовлетворили и зачислили в штрафбат. А эти батальоны бросали в самые жаркие битвы. Он погиб через три месяца. 

Войну запомнила как страшный голод.  Всегда, постоянно, ежеминутно хотелось есть. Снились сны про еду. И даже во снах это были не пирожные и торты, а хлеб или картошка...

Продолжение следует.

Автор:Эмилия Завричко
Читайте нас в